igparis

глава 1, СТРАННЫЕ ФАМИЛИИ

в которой читателю являются трое действующих лиц

с не совсем обычными фамилиями: повествователь от

1-го лица Борис Ус-ик, местный парижский художник и

краевед-копатель; его друг Вова А-в., тоже местный –

в прошлой советской жизни настройщик клавесинов; и

наконец именуемая здесь Элла, особа изначально

гениальная, хотя и с определёнными

нравственными задатками.

Пойдите, приведите четырнадцать коней,

пойдите, позовите пятнадцать силачей,

чтоб все они копеечку могли с земли поднять,

чтоб Машенька копеечкой могла бы поиграть.

Амадеев Вова опять объявился у меня в Париже в начале бурных 1990-х годов, а вспомнить точнее, после первого путча. Мы сидели под известной луврской пирамидой в кафетерии. Помню, ещё было в Вове что-то от вечного студента после южных сезонных работ. Будто всё ещё припекаемый солнцем среди "виноградных копей Божоле" (его выраженьице), он щурился, обтирая слегка облупленное лицо рукой. За чашкой кофе он мне стал рассказывать о недавнем злоключении с некоей женщиной, которой одно имя чего стоило - если не ошибаюсь, Эльга. И фамилия...

- Не Эльга, а Элла, - поправил он, - как у классиков: Эллочка. А до этого были копи... Божоле - известное вино с виноградных копей. И я там собирал этот чёрный с косточками фрукт. Просто роскошная каторга. Ну, а выручку, стало быть, и отдал это самой Элле.

Элла – так Элла: я включил диктофон и указал Вове: говори туда, и поотчётливее.

- Главное, Борис, ведь эта мелкокорыстная Элла – одновременно служительница искусства. Муз, как считали древние. Не феноменально ли с точки зрения психологии творчества?

Я взглянул в выгоревшие Вовины глаза и переспросил:

- Феноменально, что два месяца, как служительница смылась с твоей зарплатой?.. Что на это сказать, юноша? творчество творчеством - деньги деньгами.

- Уже месяца два прошло… Хотя могла меня насторожить и её фамилия. А тебя насторожила бы?

- "Компотова", так? - уточнил я, - Да-а, это надо было выдумать имячко.

- Точно? В земной реальности нету "Компотовых"? - Вова поднял побелевшие брови. - А что? - "компот"... как бы десерт... Ну и – раба Божия "Компотова".

- Да-да, десерт известный, клюквенный, розовенький, на крахмале. Но если честно, то и "Амадеевых" (а уж "Вов"…) практически не бывает.

- Не скажи. Могу показать плакат: «То-то и то-то лабаем - партия клавесина В. Амадеев».

- Тогда тем более, почтенный херр Вольфганг, на Амадеев-предков и оглядывайся. Зная маленькую трагедию первого Амадея, и тем более здесь на чужбине – бди! И тот коридор редакции газеты - самое место для фатальных знакомств. Тут что ни день новые Моцарты после сбора винограда нарываются на новых Сальери. Тебя должна была насторожить не фамилия, а именно что профессия. Художница, ходит по редакции газеты, зовут Эллой – значит, точно не разевай варежку.

- Вот, Борис - ты понял феноменальность её злодейства. Я потом о нём рассказал Леонардовой (тоже художница – в Москве), она просто не поверила. Сказала: "Значит, ваша Элла не есть гений. А…" И прибавила краткий эпитет...

- А не прибавила потом "хотя впрочем, а Бонарроти? Иль это сказка безнравственной толпы – для идеалистов, чайников и фраеров?..."

- Нет, не прибавила, Боря. Да и без прибавлений - изящный же расклад: гений не шибко великий, но женского пола, и… действо мелкое, но тем и странное. Божий дар – и пошлость кражи. Возможно ль?!.

Я не спешил разделять Вовиного восторга. А он своё:

- Впрочем, и Прометей раз попался же на коробке спичек… Застарелая, ещё до-пушкинская тема. И вот крылатая Элла клюёт мою трудовую печёнку... А казалось бы: солидный редакционный коридор, газета не абы какая, а "Парижская Русь".

- И вот Элла просто шла по их коридору?

- Да. И я по нему же шёл навстречу. Орган печати кристально европейский, выше подозрений. Быть в его коридоре – дышать порядочностью.

- Ну, Вова, то - орган, а то обитатели органа. Ты же и сам был там незнамо кто. Ну, вот и Эллочка, - почему бы не странствующая людоедка.

- В тот момент она не ела.

- Переваривала.

Вова едва кивнул моему чёрному юмору:

- Нет, а я зашёл за бесплатным чтивом (помнишь, тогда там лежали кучей последние номера). Идёт по коридору, я говорю - вы не едете часом в Россию? Светленькая такая девушка, типичная декоративно-прикладная. Типично питерская, - в вовиных глазах блеснула сентиментальность жертвы. - Не возьмёте ли, говорю, письмо? Или даже и деньги?

- Так прямо в лоб? Да порядочная девушка, Владимир, сразу бы пощёчину за эти пошлости. Вот художница и приложила тебя по-декоративному. Как писал классик «благодарю, что не убила, а только рану нанесла». На сколько, говоришь, было приложение?

Вова назвал смешную сумму в тогдашних франках.

- ...Однако ж, Вова, недорогой опыт над собой... Не целое состояние, но… и не дарить же валюту каждой эстетке. Ты, выходит, сам сходу и предложил?

- Да. Говорю - передадите в Москве сумму денег джентльменского долга?

- Так. Естественная мысль. Светленькая, декоративная - предложить передать. Служительница искусств, смело бросающая на алтарь его малознакомых вольфгангов с их валютой…

- Видишь ли, Борис, до неё и после неё все всё передавали. От родичей было всем мерси... Ну и, значит, Элла отвечает: о! давайте, я послезавтра еду, как раз в Москву. Говорит: как раз и на таможне побольше задекларирую.

- Действительно. вот и ей хоть какая-то польза от чужих франков.

- Издевайся, издевайся, - впрочем, Вова не очень обиделся. - Может быть, ей тогда они были позарез... Кстати, она могла у меня попросить – я бы дал.

- «Дал» - а девичья гордость? А тонкое самолюбие художника? Это же как унизительно – обивать пороги меценатов!

- Меценат так даёт! – Вова сделал античный жест. - Возможно, сначала было вот что: с ней и до меня ещё кто-то что-то передавал, а сам пропал; и получатели пропали, не звонили, не истребовали франков... почему-то там, не знаю. Эллочка осталась при ничьих деньгах, ну и...

- И когда замаячили перед глазами твои, то тоже подумала - ничьи? А ей как раз они - как воздух: вопияло к рождению масштабное полотно.

- Естественно, Боря... Нет, ну как?.. Она сомневалась наверное...

- Мучилась.

- Терзалась, прорыдав всю ночь. - Вова подхватил мою иронию. - Помню, Борь, я сам ей сказал: "у вас честные глаза, вы передадите".

- Вот, Вова - твоя самоуверенность и наказана... - я изобразил холодный цинизм. - Я сам на её месте показал бы тебе "честные глаза" и небо в алмазах. Именно вот даже не из корысти, а из любви к искусству. К интриге и игре роковых сил.

- Я сознавал, что рискую. Рискует ведь любой верящий.

- И всё-таки, Вольфганг?...

- И всё-таки - не более же, чем деньгами рискую, Борис. Зато какой эксперимент на живом человеке. Да я и заработал потом столько же тех франков, не прошло и месяца. И передал в Москву с кем-то, с такими же с виду людоедами... Но когда всё гладко, то и говорить же не о чем: скучные бумажки перешли через шесть рук - всё. А с Эллой - тут тайна... Пушкин с Агатой Кристи в двойном флаконе.

Ей-Богу, Вове уже нравилось происшедшее с ним. Но надо же было его отрезвить, не правда ли:

- …В который налита твоя, Владимир, трудовая кровь и в который Элла обмакивает свою порочную кисточку. Нет, лучше бы без Агаты и без ущерба. И так будет тебе, что вспомнить: фактор риска в коридоре, саспенс на неделю, адреналин, тестостерон... Напряжённейшая интрига, остров сокровищ, летающий по незнамо каким европам. А хозяин сокровищ до сих пор даже не заявил в полицию, если я правильно понял? И продолжает себе обогащаться на сборе цитрусовых?

Вова на секунду задумался и потёр свой облезлый лоб:

- Да, интрига подвешена в воздух – но по чисто техническим причинам. В конце концов, гений не иголка. Дело времени... Как говорил древний грек Онассис, деньги - время. Кстати, а с Эллой я ведь не только о деньгах, гуляли час или два, поговорили о чём-то там, о гобеленах, что ли.

- О её декоративном искусстве? О "Ветке персика", от которой произошла её фамилия?

- Как ты угадал?... Да нет - об экзотических техниках живописи, представь себе, - Вова опять обтёр лицо и прищурился, как бы перебирая подробности. - Крутой батик на натуральном шелку... То есть, как раз всё такое платоническое. Да, и зашли в кафе около "Тернь", я взял кофе с чем-то там...

Он помолчал, вспоминая, возможно, определённый сорт пирожного.

- С твоей овеществлённой свободой - вот с чем. - съязвил я, перебивая его грёзы, - Ну, и что, после кофе и платонизма мадам Ком-Сутрова смылась с добычей в наманикюренных когтях?

- Да, со всей моей фортуной, к немалому всеобщему удивлению, - всё ещё мечтательно произнёс Вова. Мы снова помолчали - было о чём. – А по сути, я тогда выступил искусителем. Мол, заложишь душу, Элла, за горсть сребреников?

- Ну, прямо-таки душу? В худшем случае, имя, отдающее псевдонимом. И в глазах кого? - неведомых сограждан в далёкой путчующей Москве. И в глазах самого этого вот облупленного Мефистофеля? Но Мефистофель-Вова, деву искусив, дулю выкусил. А скажи честно, тебя это всё удивило - что она твою дружбу оценила ниже денег? - задал я жестокий вопрос.

- А тебя бы не удивило?

- Меня нет, - я ответил, стараясь однако не очень вдумываться.

- Ну, у тебя иной круг знакомств. Не завидую. Нет, Боря, она точно колебалась. Душить ли в зачатке неокрепшую ещё, эфемерную, как ты величаешь, дружбу?.. А ведь я-то, я – раскрывая (одновременно с варежкой) кладези моего интеллекта - не проявил ли порочную, преступную даже безответственность? А? Почему женщина доверится тому, кто даже не берёт долговую расписку?

- Чего захотел - "доверится", - ухмыльнулся я, - Ты сравни: то мужик справный, пишущий расписку, а то - умник с кладезем этого незнамо чего. Нет, она же, чай, уже понимает: интеллект есть мужское орудие охмурения; а слабая женщина должна защищаться.

Вове понравился ход мысли:

- А слиняешь с деньгами - так хоть какая-то защищённость… Нет, Боря, это мы с тобой тут рассуждаем не спеша, с юмором, за бокалом. А подумай, ведь она должна была решить сразу. Решиться… как в прорубь… - причём на глазах у меня же. Поди, и ног не чуяла, удаляясь в небытие.

- Ишь, до чего бедовая! Но честные глаза – всё-таки бедняжке подспорье.

- Нормальные глаза. У них был шанс сообщить честность и другим органам. Наверное, потому она и звонила из того кафе кому-то, довольно долго. Вероятно, искала душевного участия, моральной поддержки, советовалась, как быть... С подругой, у меня такое впечатление.

- Почему не с другом?

- Боря, я видел подругу, мельком - как раз когда я отдавал деньги, когда уже расставались у метро. Что-то, пожалуй, мелькнуло в подруге заговорщическое... Завиток тайны щекотал обладательницу тайны.

- И подруга, к счастью, оказала нужную поддержку. А была потом взята в долю, как водится у кидал и робингудов. Да-а, погулял Вова с Эллой по осеннему Парижу... Основы поруганы, честь затоптана в грязь, порок торжествует…

- Короче, расстались и вроде бы она уехала. Вроде повезла. И знаешь ли, по своей инициативе оставила мне адрес в Питере, телефон, да и телефон парижский. Всё это не подтвердилось впоследствии.

- Ты их сохранил?

- Да говорю тебе, вымышленные. "Улица Чёрной речки, дом 333, квартира 88" - ну, сходи туда... Речка уж точно там бежит, и точно чёрная… (от стыда, разумеется) - а дом-квартира - это уже в мире виртуальном.

- Да, Владимир, выдуманные адреса - это уж как ни кинь действо жлобское. Но далеко не молотов-риббентроповски гениальное. И Сальери был круче с его мышьяком. Какие монологи закатывал в своё оправдание. "Ты, дескать, Моцарт, недостоин сам себя".

Вова тоже, конечно, знал про тот случай:

- Недостоин – и вот тебе стакан мышьяку. А соответствующий монолог Эллы, Боря, надо бы нам послушать.

- Вот, вызови на откровенность её, когда найдёшь. Найдёшь же?

- Вызову, даже если не найду. Не обещаю тебе, правда, что буду искать, но… найду. Монолог или даже ария, как там, помнишь: "...я вам пишу - чего же боле?" В смысле - «боле» каких нам ещё франков? Да и в письменном виде тоже недурно…

Однако я думал, что Владимиру лучше идти совсем другим путём:

- Нет-нет, зачем в письменном виде, когда и в натуре есть, дай ей Бог здоровья. Ты не путай трагедии с операми. Эти Сальери обычно - небедные ребята. Тебе что, не нужны деньги, Вова?

- Какие деньги?

глава 2, КРАСНЫЙ КРОЛИК

в которой где-то год спустя (1992) известные

уже два героя обсуждают явление третьего

(третьей) на том самом месте, где она снова,

оказывается, являлась - в пивной на углу

улицы Фобург-Сент-Онорэ

и авеню Ош; притом документально

(газетно) подтверждается принадлежность

отрицательной героини к гениям.

«…Я свою беду-обиду

Во саду похороню,

Да высокую могилу

Бороной разбороню…

Ай-нэ-нэ-нэ-нэ…»

Оказывается, так всё это время он в европах и шатался, Владимир, уже по своим клавесинным, значит, делам. С виноградниками покончил, а с нечистыми на руку кружевницами - ... Кстати, я сам в минувший год почитал разного о гениях-злодеях, например роман «Смех во тьме», где тоже, между прочим, - художник мерзавец, карикатурист (в финале - побит). Ну вот, а теперь Амадеев мне снова позвонил, позвал посидеть в этом вот дорогом кафе. Пообещал продолжение истории с вредной художественной Эллой - может быть, уже и финал?.. Мы берём белого вина, как он хотел, садимся за столик на тротуаре, на углу с видом на перекрёсток… Теперь он не похож на вечного студента, джинсы на нём почти новые, лицо без загара, вменяемое. Я включаю диктофон.

- Вот, Боря, так вот за этим столиком они сидели. А вот так мы шли, - Вова показал рукой перед собой направление через перекрёсток. - То есть, сидела за этим вот столом Элла с негром, а к перекрёстку шёл я с моей Лорой... ну, с француженкой... хотя это уже отдельный анекдот.

- Ты не томи, Владимир, скажи сразу: Элла вернула краденое?

Вова даже оторопел от моего вопроса. И этак замотал головой в явном удивлении. И наконец произнёс:

- Ну изволь, сразу: не вернула. Если это тебя занимает. Вообще деньги тленны.

Я не мог не пристукнуть по столику от досады, однако и не подумал выключать диктофон. А Вова внушительно уставился мне в глаза:

- Элла должна была передать те франки моим родичам. Теперь мои родичи в лучшем мире. Вот я ей что предложу: не угодно ли передать послание туда?

- В Элизий, значит… Суров, однако. А как конкретно: велишь передать, а потом пошлёшь её в лучший мир, или наоборот – пошлёшь её, а потом…? Занятно. Но погоди, а почему потом велишь? А почему уже не велел?

- Боря, скажу честно, почему не велел: не догадался...

Амадеев расплылся, будто его забавляла моя досада и моё вообще крайнее в нём разочарование.

- Борис, ты не сокрушайся, а слушай всё по порядку. Собственно говоря, я не завсегдатай коридора редакции "Парижской Руси" - даже после Эллы. Но вот, значит, в кои-то веки на днях, под вечер мы тем не менее туда заходим с моей Лорой, которая русофилка и всё такое. И, как всегда, запасаемся номерами "Руси". Ну, и выходим на улицу - закат, тихая погодка… И представляешь себе, как раз в это время я Лоре и рассказываю про казус с Компотовой - на ходу, значит, приятно гуляючи. Мол в этом коридоре редакции, год назад, увидел некую мамзель Эллу, соплеменницу, вида нормального, нордического... а Лора слушает и кажется ревнует... Да, ну и, что сгинула та мамзель со всей добычей – Лоре рассказываю, и мы уже на этой улице.

- Погоди, от редакции досюда два шага…

- Да конечно, близко, Боря, вон за деревьями. И меньше, чем через пять минут мы с Лорой и подходим сюда, - естественно, с той стороны, - Вова кивнул в сторону левого углового здания, - И как раз подходя сюда вот к углу, я вдруг и вижу прямо перед собой, метрах чуть ли не в пяти: о - она! Элла – и ещё с негром. И вот такое же белое вино тоже пьют за этим вот столом.

- Так-так... А подать сюда Эллу Компотову! – я придвинул диктофон поближе к Вове. – Да здравствует теснота каменных джунглей. Ещё шаг навстречу - и тут уже только смерть тебе помешает не упустить своего. В смысле - которое в поте лица.

- Зачем смерть, дорогой? Когда действительно - шаг... И вот тебе ещё совпадение малых черт: они, поганцы, пьют вино, а мы с Лорой на ходу – пьём виноградный сок из пакета. И я, помню, так и вперил в Эллочку-то рукой и указующим перстом. И, значит, Лоре-то и объявляю - по-русски, громко: "Вот эта женщина, о которой я тебе говорил". И останавливаемся напротив. Смотрим. И те смотрят. Немая сцена в бесконечные… не знаю сколько секунд. За соседними столиками народ честной сидит-выпивает, рядом идут ни в чём не повинные граждане. Закат, бабье лето…

- Ну, а они-то, а негр? - спросил я.

- Негр не знаю, интеллигентный негр, ничего, в очках. А она, Элла Ком-Сутрова наша – так и зарделась, родимая. Да сильно, я бы сказал - откровенно.

- В каком-то смысле значит и - честно?

- Да. И тоже смотрит на нас. И негр даже будто бы что-то понял, смотрит опять же… Я вот думаю, а если в тот же момент и она ему рассказывала тот случай?

- Как раз, когда и ты рассказывал своей Лауре?

- Не знаю, но он почему-то тоже оцепенел. Сообщник… или просто невольно сочувствующий? Но похоже на диалог двух коллег после экспроприации: и обмен опытом, и душе облегчение. Экспроприированную же добычу потом прокутят в злачном месте вроде этого – опять же культурный досуг, новые краски творчества… Правда, когда сама жертва - и со свидетелем - созерцает кутёж – то, конечно, облом…

- Именно прокутят, а не принесут на алтарь человечества? На создание большого такого шедевра… или двух более камерных? А моцарты физического труда - пьют сок за всеобщее процветание. Здесь же на оживлённом парижском тротуаре.

Вова взглянул на винную этикетку и возразил:

- Боря, я думаю, они своё шабли сменяли бы-таки на наш тротуар - так выглядели. Ведь и Родион кровавый тоже, тюкнув бабулю, её бижутерию выбросил под забор. Сохранить лицо – о большем в тот момент кутежа мадам Сальери, вероятно, не думала.

- И ты, бедолага, о большем не думал? Немая сцена с вином и закуской – и тут бы её за жабры: примите мол, мадам Элла, и от меня бутыль компота? Уплаченную авансом. Ведь Родион зачем тюкал – хотел доказать, что право имеет. И работой мозга постиг, что – таки не имеет права. А Эллочка, выходит, красивее его самоутвердилась?

- Краснее - иллюминация по всей физиономии… Да, и ты не поверишь, но там было ещё одно совпадение: мы несли в руках свежий номер "Парижской Руси" - так вот, на столике у них лежал тот же номер.

- Ну, за жабры, Владимир! Подсаживайся к ним, делай заказ. Требуй автограф на газете. И на чеке.

- Да не хотел я сидеть. Гуляли мы. Тем более, замечательный сок.

- Сок? В пубель его (= «в урну» - прим. пер.), нечего гулять! Ты как удав их загипнотизировал: кролик белый и кролик чёрный сидят и молчат. И у белого – твоя валюта в пузичке.

- Да нет. В общем, я не подсел, мы только подошли к самому столику. И спрашиваю ту красную девицу (ещё немного – и описанную красавицу): «Вы меня узнаёте?». А она поматывает только слабо-слабо головкой в отрицательном смысле.

- Но это же неправда, Владимир! – возмутился я.

- Спрашиваю дальше (всё по-русски): «А язык этот вот вы понимаете?» - Опять - до чего ж хитра девушка - поматывает: мол, не понимает языка (ни самого, значит, вопроса). Типа, иностранка.

– Хуже: несознанка. О, падение нравов! И гром по ней не бахнул? И ты, кроткий виноградарь, это ангельски снёс? А спросил бы: а где, скажите, любезная коллега, вам даденные деньги для здравствующих в ту пору родственников? А кто, сказал бы ей, позволил компрометировать родственные мои отношения, профанируя и безупречное имя служителя муз? А не угодно ли теперь, коллега, во тьмах трансцендентности вернуть долг перед ныне усопшими получателями указанных денег?

- Это, конечно, хорошо, но я дальше сказал: «Тогда я буду говорить на языке вашей газеты», - и показываю на их «Парижскую Русь» на столике.

- Ну, правильно, Владимир! Добрый бы христианин и матом на том языке покрыл – сразу смягчилась бы на всю сумму, сдачи не взяв. Что же ты ей на языке газеты сказал?

- Ты знаешь… Практически ничего. Она, помню, только отпила из высокого бокала. На её месте я бы тоже горло промочил. И я сказал… что-то вроде: «Ну, гуляйте, ребята, пейте за моё здоровье.» Ну, и всё, и мы ушли.

И Вова посмотрел на меня ясными глазами.

- То есть как «пейте»? Но, Вова, твоя щедрость поощряет мировое зло! Там же и закусить им очень было на что из твоих сумм, плюс всем на чай! Хоть бы начатую их бутыль забрал с собой… вместе с круассанами. Они и не пикнули бы с её Отеллом!

- Нет, мы ушли скоро. И представь себе, вполне удовлетворённые, хотя без денег.

- Но, почему, Владимир (святой!), почему БЕЗ денег?! – с досады я чуть не выключил диктофон.

- Ну, не знаю. Не представлял я себе дальнейшего разговора. Допрос? Свара? Поймёшь ли меня, друг, но перед её негром было неловко. А если он не в курсе? Если всё-таки она с ним не делилась опытом? Это же компрометация её в его глазах.

- Она, она самая натуральная! И чёрное человечество - да заклеймит белую Эллу за небелые дела.

- Они смылись бы. Чуть, положим, мы подсели бы, позвали гарсона – Эллочка не выдержала бы. Мизансценка была хуже фарса и хуже любого Достоевского. Только бежать. И тогда что – идти по Парижу, компрометировать на ходу?

- Так! Именно компрометировать, Вовик, дорогой! Не давать дороги! Помнишь, как Паниковский требовал свою энную семизначную сумму? Негр сильный?

- Да нет, Боря… Негр в очках. Кажется, и крашеный перекисью. Дело не в сумме... А мы потом с Лорой в кафе раскрыли тот номер «Парижской Руси» – так там о них статья.

- В разделе «Русские художники Парижа»? Я-то давно её не читаю, оторвался совсем…

- Да, там в самом конце. Называлась «Элла Савельева и Боб Гладстон. Авангард и традиция». Савельева – фамилия-то какая обычная, а?.. И про негра там, и про их совместную выставку. Гобелены, естественно, батики, экзотика-эротика. Я правда дома оставил тот номер…

- Ты уверен, Вова, статья именно о ней? Хотя, если такая специфика – кому ж ещё и быть-то… Савельева - эта фамилия уже не из клюквы. Именно: каждому Моцарту - свою Савельеву. Не «Сальерьева», нет?.. Ну, посмотри тогда О. Савельеву в адресной книге.

- Обязательно. – впервые в музыкальных глазах Вовы блеснула сталь.

- Вот-вот. И лично засвидетельствуй почтение по месту жительства. Огляди её интерьеры, много ли ещё Элла прячет краденого… Погоди, а этот негр – тоже русский? Про него что в статье?

- Про него: крайне обрусевший, и что оба тусуются в Петербурге в кабаре «Дохлая кошка». Высший эпатаж, коллаж, ассамбляж. И вот привезли на Запад забойную выставку. Младые гении России в гостях у изумлённой Европы.

- И где она, выставка с ассамбляжами?

- Всё, закрылась вчера.

Вова посмотрел на часы и оглядел прилегающую к нашему столику местность, будто искал следы увезённой выставки. И мы с Вовой в свою очередь изобразили немую сцену секунд на тридцать. Да-а, подумал я, коли так, - так и мне пора, дабы наедине осмыслить услышанное. Я задал другу только ещё пару вопросов:

- Закрылись. Это они конечно поспешили. Не иначе, почуяли на шее наше ледяное дыхание. Ну - и? И какова мораль тобою поведанного, Вова? В прошлый раз ты восторгался этим экспериментом на тему гения-злодейства - а теперь как он тебе? Кто тут подопытный удав - ты или мадам Савельева? И кто кролик из породы мягких кострикторов?

- Да, Боря, опыт породил скорее вопросы, чем ответы, как и полагается в сфере познания. Продолжение нашего дерзкого опыта досадно смазалось. Эксперимент лишился чистоты из-за третьих-лишних; имел место технический сбой в условиях полевых, отнюдь не лабораторных. Но, Борис, если угодно, какая-то мораль всё-таки есть: гений зла, в коем художник ещё не задушил человека, способен к стыду в форме сосудистой безусловно-рефлекторной реакции.

- Ух ты! - подхватил я, - Жаль, что без синхронной платёжной трансакции. О стыде я только что читал в смешном романе: голого рисовальщика бьют тростью, а он, поди ж ты, прикрывает срам руками.

- Второе, - продолжил Вова, кивнув ссылке, - истина вовсе не неизбежна, не полна и не окончательна - а по погоде. И, если угодно, третье: и горбатому выпадают шансы исправиться ещё на поверхности. Не всегда в удобном месте и времени, но...

- Какого человека ты имеешь в виду? Какие к чёрту шансы? И в какое время? - хотел я спросить моего моралиста-экспериментатора, но тут - диктофон щёлкнул, дописав всю свою плёнку. И буквально вскоре за Вовой зашла его Лаура. Мы ещё втроём пили белое, потом поговорили об искусстве для искусства. И расстались - довольно надолго.