(no subject)

http://fanread.ru/book/338109/?page=28
Был такой хороший артист - о нём читаю книгу воспоминаний "Зяма - это же Гердт!".

Там есть замечательное, например (Гердт отвечает на вопросы Э. Рязанова):
1) "....Довольно быстро я сошелся с одним замечательным человеком. Он был ответственный секретарь партии в полку. Парторг, короче. Иван Абрамович Агарков, проректор Харьковского университета. Не то математик, не то физик. Совершенный, идеальный человек. Могу тебе сказать по секрету, что он открыл мне глаза на Сталина. Это было в 42-м году!
– Не боялся?
– Меня – не боялся. Он в меня поверил. Он говорил: «Когда ты в атаке, не кричать нельзя. Потому что слишком страшно. Надо орать. И „Ура!“ – это не призыв идти вперед, – хотя это тоже, конечно, – но вначале, как импульс, как синдром – отвлекать себя от страха быть убитым. Потому что рядом упал человек. „За Родину!“ – кричи. Мы воюем за освобождение нашей Родины от немецких фашистов. А вот второе, за кого, не надо».

– Он тебе объяснял что-то о Сталине?

– Объяснял. Что он тиран. Как раз это слово было произнесено. Я, конечно, молчал…"

2) Ещё - уже не страхе, а о памяти:
".....– У молодых людей сейчас естественное отторжение от воспоминаний о войне. Если оно не изложено художественно. То есть в стихах или в повести. Я сам не всё выношу из военных воспоминаний, если это не написано Василем Быковым, или Виктором Астафьевым, или Борисом Васильевым...."
О да, НЕ ВСЁ выносимо. Когда прямо разрывают на части, сгорают заживо, насилуют... Но если художественно (в свою меру, без излишеств и лишней прямоты), то никакого отторжения...

3) Далее уже о временах недавних - советских:
"...Э.Р: Я встречался с тобой кое-где, на каких-то капиталистических параллелях и меридианах. У тебя никогда не возникало чувства жалости, что ты родился в России и именно в это время?
З.Г.: – Я без паузы могу тебе сказать – нет. Никогда. Больше того. Я тогда привык врать, даже без презрения к самому себе, про нашу демократию. Про то, что я живу в совершенно свободной стране. Как только я туда перемещался, я отвечал так: «Да вы что? Господа, какой антисемитизм? Вы что, офигели? Посмотрите на меня!» Я врал упоенно. Я был как бы главный добровольный нештатный агент КГБ во всех этих поездках. Патриот, словом.
Э. Р. – Все мы тогда были, в сущности, рабами. Рабами на длинном поводке, которым разрешались поездки за рубеж. Этакая убогая сытость раба. У меня в фильме «Вокзал для двоих» герои бегут в тюрьму добровольно, сами. Этот эпизод для меня был очень важен. Это символ! Все мы бежали обратно в этот концлагерь. Понимаешь? Возьмем то время и нынешнее время, есть для тебя разница? Рад ты тому, что наступило нынешнее время? В той тюрьме мы оба были привилегированными рабами, нас выпускали за границу, нам давали звания или ордена. Нас выделяли. Но все равно во всех нас гнездился страх, боязнь, что нас в любую минуту могут раздавить, как вошь или комара, прихлопнуть. Ты рад, что ты дожил до другого времени?
З. Г. – Сегодня я всей силой души ненавижу роптание по поводу того, что не у всех есть деньги на икру. Тогда у всех были деньги на колбасу по два двадцать и надо было стоять сутки в очереди, чтобы «достать» эту колбасу. Я презираю то время. Я презираю свое рабство...."

Ах вон как - "врал упоенно". Но тогда, пардон, впору бы говорить не о "чувстве жалости" или о "презрении"? - если только оба эти слова не означают конкретно СТЫД - за рабство и за упоённое враньё.

4) Далее, уже не Разанову, а Э. Успенскому Гердт - о том же: "...«Черт возьми! Сейчас ведь совсем другое время… Совсем другое!.. Сейчас мы можем говорить всё что хотим, а я всю жизнь не мог себе позволить этого!.. Я тоже врал!.. Когда мы с театром Образцова выезжали на гастроли за границу, к нам приставляли стукачей, и мы всех их знали в лицо… С нами проводили политбеседы, и мы всегда отвечали иностранцам, что живем хорошо, что у нас такая прекрасная страна… Я сам всё это повторял тысячу раз! Какая подлость!.. Как это всё чудовищно… Я ведь врал, врал, да и сам начинал верить в это вранье! – Причем Гердт всё это говорил со слезами на глазах. – Как нас изуродовали… Какое счастье, что я дожил до сегодняшних дней, когда все могут говорить то, что хотят, что чувствуют…»"
....Невольно понимаешь (хотя книжка мной ещё недочитана): а ведь Гердт - был вполне советский человек. Вполне вписавшийся в тот строй, вполне состоявшийся в нём - взять хоть эти поступки, хоть его образ жизни (как у всех успешных артистов), хоть его репертуар чтеца: в основном Пастернак (!) и советские поэты... плюс Пушкин (вся лирика) и Лермонтов. А знал ли Гердт лучшего русского поэта 20 века - Набокова?..
Ну да, Пастернак - это его! с его, Пастернака, полупровалами и полупротестами... и с его полу-счастьем от дожития до полу-сегодняшних дней.
...Пока из этого занятного чтения - один вывод: посмотреть когда-то пропущенного "Фокусника" и пересмотреть вроде бы хорошо знакомого "Золотого телёнка".
ДОП. Да - и вот какая изюмина-то в этой книге в главе "Ширвинд": эпизод о ящике коньяка. Вообще-то эпизод помещён в виде воплощения ширвиндовых добрых качеств... собственно в которых и не пришлось усомниться. Но сама коллизия с ящиком характерна. Ящик коньяка понадобился дабы отблагодарить (!) ленинградских врачей, выруливших Гердта из предынфарктного состояния. Острота ещё и в ужасной дефицитности вообще коньяка в СССР. А тут ещё (о ужас, читатель!) требуется непременного его целый ящик. Супруга спасённого мечется в отчаянном поиске: один вариант его добычи отпадает за другим (что же будет-то!), коньяка всё нет и нет... И вот - из далёкой Москвы, через героическую проводницу поезда "Красная Стрела" ящик с коньяком прибывает в блокадный Ленинград - в руки благодарной (Ширвиндту-добытчику-чародею) без-пяти-минут-вдовы...
Поправьте меня более посвящённые в советский быт (сам-то я в СССР жил всего 37 лет): не более уместно тут офигеть от нужды ленинградских врачей в коньяке, чем от его героической добычи для этой их нужды?